Например, в день похорон отца... Тогда действительно стоял туман, такой густой, что катафалк погружался в его хляби как судно, идущее ко дну. Это был переход в мир иной. Не грустно, не весело. Наступало великое умиротворение. По ту сторону запретной черты... - Двадцать минут одиннадцатого. - Что? И опять Равинель очутился в плохо освещенной, бедно обставленной комнате, рядом с женщиной в черном пальто. Вот она вытаскивает из кармана пузырек. Люсьен! Мирей! Он глубоко вздохнул и вернулся к жизни. - Ну-ну! Фернан! Встряхнись, открой графин. Она разговаривала с ним как с мальчишкой. За это он и любил ее - врача Люсьен Могар. Еще одна шальная, неуместная мысль. Врач Люсьен Могар - его любовница! Иногда это казалось ему просто невероятным, даже чудовищным. Люсьен вылила содержимое пузырька в графин с водой, взболтала смесь. - Понюхай-ка. Никакого запаха. Равинель склонился над графином. Верно, никакого запаха. Он спросил: - А ты уверена, что доза не слишком большая? Люсьен пожала плечами. - Если бы она выпила весь графин, тогда не ручаюсь. И то еще неизвестно. Но она же выпьет стакан или два. Успокойся, я знаю, как это подействует! Она тут же уснет, можешь мне поверить. - И... при вскрытии не обнаружат никаких следов? - Это же не яд, бедный мой Фернан, а снотворное. Оно сразу усваивается... Ну, садись за стол! - Может, рановато? Они одновременно глянули на будильник. Без двадцати пяти десять. Сейчас парижский поезд проходит сортировочную в Блоттеро. Через пять минут он остановится у вокзала Нант-Пассажирская. Мирей ходит быстро. На дорогу у нее уйдет не больше двадцати минут. Даже меньше, если она доедет до площади Коммерс на трамвае. Равинель сел, развернул ветчину. При виде розоватого мяса его чуть не стошнило. Люсьен налила ему вина, в последний раз оглядела комнату и, кажется, осталась довольной. - Ну, я пошла... Пора... Не нервничай; веди себя как ни в чем не бывало, и - вот увидишь - все будет в порядке.