- Милый! Я тоже хочу подписать страховой полис. Кто знает, кому жить, а кому помереть. Ты сам так сказал... А вдруг ты останешься один-одинешенек, без прислуги, без родной души! Разумеется,, он с ней спорил. Приличия были соблюдены. И она все подписала. С тех пор прошло больше двух лет. Два года! Срок, в течение которого страховые компании воздерживаются от выплаты страховки в случае самоубийства клиента... Люсьен никогда не полагалась на случай. Кто знает, какой вывод может напроситься при расследовании? Надо, чтобы у страховщиков не было ни малейшего повода для придирок... Все до последней мелочи было тщательно продумано. Два года достаточный срок, чтобы все учесть, взвесить все "за" и "против". Нет. Бояться абсолютно нечего. Десять часов. Равинель поднялся и подошел к Люсьен, стоявшей у окна. На маслянисто-мокрой улице ни души. Он взял Люсьен под руку. - Ничего не могу с собой поделать. Нервы. Как подумаю... - А ты не думай. Так они и стояли, не шевелясь, рядом, чувствуя гнет тяжкой тишины, в которой лихорадочно отстукивал секунды будильник. За спиной у них мерно покачивались на воде иллюминаторы "Смолена" - бледные, с каждой минутой тускнеющие луны. Туман сгущался, а звуки патефона стали таять и напоминали теперь гнусавое позвякивание телефона. Равинель уже не знал, на каком он свете. В детстве он так представлял себе чистилище: долгое ожидание в тумане; долгое, томительное ожидание; он закрывал глаза, и ему чудилось, что он падает в бездонную пропасть. От ужаса кружилась голова, и все-таки это было приятно; мать трясла его: "Что ты делаешь, дурачок?" - Играю. Смущенный, растерянный, немного виновато, он снова открывал глаза. Позднее, когда аббат Жуссом спросил его при первом причастии: "Дурных мыслей нет? Ты ничем не осквернил свою чистоту?" - он сразу вспомнил про игру в туман. Да, в ней наверняка было что-то нечистое, порочное. И, однако, всю жизнь он играл в эту игру. С годами он ее усовершенствовал. Он научился вызывать в себе странное чувство, будто он стал невидимкой и рассеивается, как облако...